Неточные совпадения
Однажды он пришел и вдруг видит, что мыло
лежит на умывальном
столике, щетки и вакса в кухне
на окне, а чай и сахар в особом ящике комода.
Он сидит подле
столика,
на котором стоит кружок с парикмахером, бросавшим тень
на его лицо; в одной руке он держит книгу, другая покоится
на ручке кресел; подле него
лежат часы с нарисованным егерем
на циферблате, клетчатый платок, черная круглая табакерка, зеленый футляр для очков, щипцы
на лоточке.
В дешевом ресторане Кутузов прошел в угол, — наполненный сизой мутью, заказал водки, мяса и, прищурясь, посмотрел
на людей, сидевших под низким, закопченным потолком необширной комнаты; трое, в однообразных позах, наклонясь над
столиками, сосредоточенно ели, четвертый уже насытился и, действуя зубочисткой, пустыми глазами смотрел
на женщину, сидевшую у окна; женщина читала письмо,
на столе пред нею стоял кофейник,
лежала пачка книг в ремнях.
На пороге одной из комнаток игрушечного дома он остановился с невольной улыбкой: у стены
на диване
лежал Макаров, прикрытый до груди одеялом, расстегнутый ворот рубахи обнажал его забинтованное плечо; за маленьким, круглым
столиком сидела Лидия;
на столе стояло блюдо, полное яблок; косой луч солнца, проникая сквозь верхние стекла окон, освещал алые плоды, затылок Лидии и половину горбоносого лица Макарова. В комнате было душисто и очень жарко, как показалось Климу. Больной и девушка ели яблоки.
Клим почувствовал себя умиленным. Забавно было видеть, что такой длинный человек и такая огромная старуха живут в игрушечном домике, в чистеньких комнатах, где много цветов, а у стены
на маленьком, овальном
столике торжественно
лежит скрипка в футляре. Макарова уложили
на постель в уютной, солнечной комнате. Злобин неуклюже сел
на стул и говорил...
Это было хорошо, потому что от неудобной позы у Самгина болели мускулы. Подождав, когда щелкнул замок ее комнаты, он перешел
на постель, с наслаждением вытянулся, зажег свечу, взглянул
на часы, — было уже около полуночи.
На ночном
столике лежал маленький кожаный портфель, из него торчала бумажка, — Самгин машинально взял ее и прочитал написанное круглым и крупным детским почерком...
В конце дорожки, в кустах, оказалась беседка;
на ступенях ее
лежал башмак с французским каблуком и переплет какой-то книги; в беседке стояли два плетеных стула,
на полу валялся расколотый шахматный
столик.
Самгин в одной штанине бросился к постели, выхватил из ночного
столика браунинг, но, бросив его
на постель, надел брюки, туфли, пиджак и снова подбежал к окну; солдат, стрелявший с колена, переваливаясь с бока
на бок, катился по мостовой
на панель, тот, что был впереди его, — исчез, а трое все еще
лежали, стреляя.
В шалаше, из которого вышла старуха, за перегородкою раненый Дубровский
лежал на походной кровати. Перед ним
на столике лежали его пистолеты, а сабля висела в головах. Землянка устлана и обвешана была богатыми коврами, в углу находился женский серебряный туалет и трюмо. Дубровский держал в руке открытую книгу, но глаза его были закрыты. И старушка, поглядывающая
на него из-за перегородки, не могла знать, заснул ли он, или только задумался.
Тут стояло двое-трое столовых часов, коробка с перчатками, несколько ящиков с вином, фортепьяно;
лежали материи, висели золотые цепочки, теснились в куче этажерки, красивые
столики, шкапы и диваны,
на окнах вазы,
на столе какая-то машина, потом бумага, духи.
Кроме того, там были два
столика, крытые красным сукном;
на одном
лежала таблица, с показанием станций и числа верст, и стояла чернильница с пером.
Позвали обедать. Один
столик был накрыт особо, потому что не все уместились
на полу; а всех было человек двадцать. Хозяин, то есть распорядитель обеда, уступил мне свое место. В другое время я бы поцеремонился; но дойти и от палатки до палатки было так жарко, что я измучился и сел
на уступленное место — и в то же мгновение вскочил: уж не то что жарко, а просто горячо сидеть. Мое седалище состояло из десятков двух кирпичей, служивших каменкой в бане: они
лежали на солнце и накалились.
— Тут нет его. Не беспокойся, я знаю, где
лежит; вот оно, — сказал Алеша, сыскав в другом углу комнаты, у туалетного
столика Ивана, чистое, еще сложенное и не употребленное полотенце. Иван странно посмотрел
на полотенце; память как бы вмиг воротилась к нему.
Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку, подошел к
столику,
на котором
лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что не застал, как лакей подвинулся к лестнице, швейцар вышел
на подъезд, крикнув: «подавай!», а вестовой, вытянувшись, руки по швам, замер, встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой, не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.
В другое окно, с улицы, увидишь храпящего
на кожаном диване человека, в халате: подле него
на столике лежат «Ведомости», очки и стоит графин квасу.
Вера Павловна смотрит:
на столике у кроватки
лежит тетрадь с надписью: «Дневник В. Л.» Откуда взялась эта тетрадь? Вера Павловна берет ее, раскрывает — тетрадь писана ее рукою; когда же?
Бывает и так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников;
на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком
на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях
на лохмотьях
лежат его дети, и тут же в темном я тесном углу его жена, пришедшая за ним добровольно, делает
на маленьком
столике вареники с голубикой; это недавно прибывшая из России семья.
Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала. Князь остался
на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны
лежал на самом видном месте,
на рабочем
столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил
на свой письменный стол, стоявший в другом конце комнаты.
Прохожу чрез угловую комнату,
на рабочем
столике у Марьи Ивановны три рубля
лежат, зеленая бумажка: вынула, чтобы выдать для чего-то по хозяйству.
Как сейчас я его перед собой вижу. Тучный, приземистый и совершенно лысый старик, он сидит у окна своего небольшого деревянного домика, в одном из переулков, окружающих Арбат. С одной стороны у него
столик,
на котором
лежит вчерашний нумер «Московских ведомостей»; с другой,
на подоконнике,
лежит круглая табакерка, с березинским табаком, и кожаная хлопушка, которою он бьет мух. У ног его сидит его друг и собеседник, жирный кот Васька, и умывается.
Доктор Клименко — городской врач — приготовлял в зале все необходимое для осмотра: раствор сулемы, вазелин и другие вещи, и все это расставлял
на отдельном маленьком
столике. Здесь же у него
лежали и белые бланки девушек, заменявшие им паспорта, и общий алфавитный список. Девушки, одетые только в сорочки, чулки и туфли, стояли и сидели в отдалении. Ближе к столу стояла сама хозяйка — Анна Марковна, а немножко сзади ее — Эмма Эдуардовна и Зося.
Письмо
на бланке
лежало на ночном
столике в круге света от лампы, и рядом стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница. Я ворочался
на скомканной простыне, и досада рождалась в душе. Письмо начало раздражать.
Я поднялся
на своей постели, тихо оделся и, отворив дверь в переднюю, прошел оттуда в гостиную… Сумерки прошли, или глаза мои привыкли к полутьме, но только я сразу разглядел в гостиной все до последней мелочи. Вчера не убирали, теперь прислуга еще не встала, и все оставалось так, как было вчера вечером. Я остановился перед креслом,
на котором Лена сидела вчера рядом со мной, а рядом
на столике лежал апельсин, который она держала в руках.
Подле него
на столике, рукой достать,
лежали три или четыре книги и серебряные очки.
А к гостинцам я даже не притронулся; апельсины и пряники
лежали передо мной
на столике, а я сидел, потупив глаза, но с большим видом собственного достоинства.
— Я так и знал, что ты так примешь, Соня, — проговорил он. Так как мы все встали при входе его, то он, подойдя к столу, взял кресло Лизы, стоявшее слева подле мамы, и, не замечая, что занимает чужое место, сел
на него. Таким образом, прямо очутился подле
столика,
на котором
лежал образ.
Но одну подробность я слишком запомнил: мама сидела
на диване, а влево от дивана,
на особом круглом
столике,
лежал как бы приготовленный к чему-то образ — древняя икона, без ризы, но лишь с венчиками
на главах святых, которых изображено было двое.
Я даже мог заниматься своими игрушками, которые расставляли подле меня
на маленьком
столике; разумеется, все это делал я,
лежа в кроватке, потому что едва шевелил своими пальцами.
Дня через два, когда я не
лежал уже в постели, а сидел за
столиком и во что-то играл с милой сестрицей, которая не знала, как высказать свою радость, что братец выздоравливает, — вдруг я почувствовал сильное желание увидеть своих гонителей, выпросить у них прощенье и так примириться с ними, чтоб никто
на меня не сердился.
На столике, около постели князя,
лежал вынутый священником из стоявшего в углу киота образ в золотой ризе — тот самый, которым благословляли князя Дмитрия к венцу.
Потом он воротился к своему
столику и бросился
на диван в каком-то совершенном бессилии; видно было, что разговор с Круповым нанес ему страшный удар; видно было, что он не мог еще овладеть им, сообразить, осилить. Часа два
лежал он с потухнувшей сигарой, потом взял лист почтовой бумаги и начал писать. Написавши, он сложил письмо, оделся, взял его с собою и пошел к Крупову.
У меня перед глазами
лежали часы
на столике. Как сейчас помню, что поговорил я не более трех минут, и баба зарыдала. И я очень был рад этим слезам, потому что только благодаря им, вызванным моими нарочито жесткими и пугающими словами, стала возможна дальнейшая часть разговора...
Там все уже было готово. Фельдшер стоял у
столика, приготовляя
на нем маску и склянку с хлороформом. Роженица уже
лежала на операционном столе. Непрерывный стон разносился по больнице.
Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей.
На столике лежал клочок бумаги со словами карандашом: «Никого не винить, я сам». Тут же
на столике лежал и молоток, кусок мыла и большой гвоздь, очевидно припасенный про запас. Крепкий шелковый снурок, очевидно заранее припасенный и выбранный,
на котором повесился Николай Всеволодович, был жирно намылен. Всё означало преднамеренность и сознание до последней минуты.
Заглянул… Эх, ты, господи! Все пропустил! Катя уже
лежала в постели, покрывшись одеялом, и читала.
На ночном
столике горела свеча. Я видел смуглые, нагие до плеч руки, видел, как рубашка
на груди выпукло поднималась. Горячо стучало в висках, дыхание стало прерывистым… Не знаю, сколько времени прошло. Катя приподнялась, потянулась к свече, я
на миг увидел над кружевным вырезом рубашки две белые выпуклости с тенью между ними, — и темнота все захлопнула.
На подзеркальном
столике лежала кипа книг и огромный тюрик с конфетами; первые князь привез из своей библиотеки для m-lle Полины, а конфеты предназначил для генеральши.
— Здесь, maman, — отвечала Полина и, тотчас же встав, отошла от князя к
столику,
на котором
лежали книги.
В небольшой и легкой плетеной беседке, сплошь обвитой побегами павоя и хмеля,
на зеленой скамье, перед зеленым садовым
столиком сидела Татьяна Николаевна Стрешнева и шила себе к лету холстинковое платье. Перед нею
лежали рабочий баул и недавно сорванные с клумбы две розы. По саду начинали уже летать майские жуки да ночные бабочки, и как-то гуще и сильнее запахло к ночи со всех окружающих клумб ароматом резеды и садового жасмина.
Увар Иванович
лежал на своей постели. Рубашка без ворота, с крупной запонкой, охватывала его полную шею и расходилась широкими, свободными складками
на его почти женской груди, оставляя
на виду большой кипарисовый крест и ладанку. Легкое одеяло покрывало его пространные члены. Свечка тускло горела
на ночном
столике, возле кружки с квасом, а в ногах Увара Ивановича,
на постели, сидел, подгорюнившись, Шубин.
Я вошел, очутясь в маленьком пространстве, где справа была занавешенная простыней койка. Дэзи сидела меж койкой и
столиком. Она была одета и тщательно причесана, в том же кисейном платье, как вчера, и, взглянув
на меня, сильно покраснела. Я увидел несколько иную Дэзи: она не смеялась, не вскочила порывисто, взгляд ее был приветлив и замкнут.
На столике лежала раскрытая книга.
В Петровских линиях зелеными и оранжевыми фонарями сиял знаменитый
на весь мир ресторан «Ампир», и в нем
на столиках, у переносных телефонов,
лежали картонные вывески, залитые пятнами ликеров: «По распоряжению Моссовета — омлета нет. Получены свежие устрицы».
На маленьком
столике, стоявшем у кресла,
на котором сидела Якобина Менгден,
лежало открытое, только что прочтенное письмо от ее сводной сестры, Станиславы Лысенко. В нем последняя жаловалась
на своего мужа и просила защиты у «сильной при дворе» сестры.
Тетрадь
лежит перед ним
на косой доске столика-пюпитра;
столик поставлен поверх одеяла, а ножки его врезаны в две дуги, как ноги игрушечного коня.
Мы отправились в залу и там встретили еще несколько таких же подозрительных дам, разгуливавших парочками. У одного
столика сидел — вернее,
лежал — какой-то подозрительный мужчина. Он уронил голову
на стол и спал в самой неудобной позе.
Около нее
на низеньком золоченом
столике стоял недопитый стакан какого-то домашнего питья и
лежал флакон с солями.
Петрович, видимо, ошеломленный внезапным увозом своего барина, не привел в порядок этой комнаты. Постель была раскрыта.
На столике около нее
лежала французская книга.
Крашеные полы были налощены, мебель вся светилась, диван был весь уложен гарусными подушками, а
на большом столе, под лампой, красовалась большая гарусная салфетка; такие же меньшие вышитые салфетки
лежали на других меньших
столиках.
Задумчиво прошел Александр Васильевич прямо к себе в спальню. Убранство этой комнаты было более чем просто.
На полу было положено сено, покрытое простыней и теплым одеялом; у изголовья
лежали две подушки. У окна стоял стол для письма и два кресла. В одном углу маленький
столик с рукомойником, в другом еще стол с чайным прибором.
Последнее обстоятельство сильно помогало шумному разговору и громкому смеху, раздававшемуся как в приемной, так и
на балконе, где
на столике лежало большое зажигательное стекло, для желающих закурить
на солнце трубку.
На столике, около кушетки
лежала моя тетрадь.